Я сначала не понял.
Думал — показалось.
Слова знакомые, интонация своя.
Русский. Обычный. Без акцента.
Они говорили между собой.
Спокойно.
Не для меня.
Не на камеру.
Не назло.
И вот тут меня переклинило.
Нам говорили:
там за русский язык убивают.
Режут.
Ненавидят.
Сжигают за одно слово.
А тут — люди говорят.
Просто говорят.
Как дома.
Как мы.
Я стоял и не знал, куда девать глаза.
Потому что если это правда —
тогда всё остальное начинает трескаться.
Если за русский не убивают —
значит, враг не там.
Если они не звери —
значит, кто-то очень старался,
чтобы я в это верил.
Я вспомнил, как нас грузили в автобусы.
Как орали про фашистов.
Про спасение.
Про долг.
Про «если не мы — то нас».
И вдруг понял:
самое опасное оружие —
не автомат.
А ложь, которую нельзя проверить.
Цена этой лжи — не я один.
Цена — тысячи.
Сотни тысяч.
Молчаливых, одинаковых,
которым проще умереть,
чем задать лишний вопрос.
Потому что если задать вопрос —
рухнет всё.
И тогда окажется,
что ты не герой,
не освободитель,
а просто расходник
в огромной системе,
которая живёт только пока
никто не смотрит ей в глаза.
Я понял ещё одну вещь.
Русских убивают не здесь.
Русских убивают там,
где им запрещают думать.
И чтобы этот обман
никогда не был раскрыт,
нужны новые трупы.
Снова и снова.
Как плата за тишину.
Теперь я знаю цену.
И самое страшное —
её платят не те,
кто врёт.
Её платят те,
кто поверил.